Неточные совпадения
— Эк ведь комиссия! Ну, уж комиссия же
с вами, — вскричал Порфирий
с совершенно веселым, лукавым и нисколько не встревоженным видом. — Да и к чему вам знать, к чему вам так много знать,
коли вас еще и не начинали беспокоить нисколько! Ведь вы как ребенок: дай да подай огонь
в руки! И зачем вы так беспокоитесь? Зачем сами-то вы так к нам напрашиваетесь, из каких причин? А? хе-хе-хе!
Соня упала на ее труп, обхватила ее
руками и так и замерла, прильнув головой к иссохшей груди покойницы. Полечка припала к ногам матери и целовала их, плача навзрыд.
Коля и Леня, еще не поняв, что случилось, но предчувствуя что-то очень страшное, схватили один другого обеими
руками за плечики и, уставившись один
в другого глазами, вдруг вместе, разом, раскрыли рты и начали кричать. Оба еще были
в костюмах: один
в чалме, другая
в ермолке
с страусовым пером.
— Слушай, слушай, пан! — сказал жид, посунувши обшлага рукавов своих и подходя к нему
с растопыренными
руками. — Вот что мы сделаем. Теперь строят везде крепости и замки; из Неметчины приехали французские инженеры, а потому по дорогам везут много кирпичу и камней. Пан пусть ляжет на дне воза, а верх я закладу кирпичом. Пан здоровый и крепкий
с виду, и потому ему ничего,
коли будет тяжеленько; а я сделаю
в возу снизу дырочку, чтобы кормить пана.
— Ах ты, Господи! — всплеснув
руками, сказала жена. — Какой же это покойник,
коли кончик чешется? Покойник — когда переносье чешется. Ну, Илья Иваныч, какой ты, Бог
с тобой, беспамятный! Вот этак скажешь
в людях когда-нибудь или при гостях и — стыдно будет.
Войдя
в тенистые сени, он снял со стены повешенную на колышке свою сетку и, надев ее и засунув
руки в карманы, вышел на огороженный пчельник,
в котором правильными рядами, привязанные к
кольям лычками, стояли среди выкошенного места все знакомые ему, каждый
с своей историей, старые ульи, а по стенкам плетня молодые, посаженные
в нынешнем году.
Все мальчики до единого плакали, а пуще всех
Коля и мальчик, открывший Трою, и хоть Смуров,
с капитанскою шляпой
в руках, тоже ужасно как плакал, но успел-таки, чуть не на бегу, захватить обломок кирпичика, красневший на снегу дорожки, чтоб метнуть им
в быстро пролетевшую стаю воробушков.
— Некогда, некогда мне
с тобой,
в будущее воскресенье расскажешь, — замахал
руками Коля, точно она к нему приставала, а не он к ней.
— Страшно так и храбро, особенно
коли молодые офицерики
с пистолетами
в руках один против другого палят за которую-нибудь. Просто картинка. Ах, кабы девиц пускали смотреть, я ужасно как хотела бы посмотреть.
— Не надо мне их вовсе-с, — дрожащим голосом проговорил Смердяков, махнув
рукой. — Была такая прежняя мысль-с, что
с такими деньгами жизнь начну,
в Москве али пуще того за границей, такая мечта была-с, а пуще все потому, что «все позволено». Это вы вправду меня учили-с, ибо много вы мне тогда этого говорили: ибо
коли Бога бесконечного нет, то и нет никакой добродетели, да и не надобно ее тогда вовсе. Это вы вправду. Так я и рассудил.
В другой раз дядя, вооруженный толстым
колом, ломился со двора
в сени дома, стоя на ступенях черного крыльца и разбивая дверь, а за дверью его ждали дедушка,
с палкой
в руках, двое постояльцев,
с каким-то дрекольем, и жена кабатчика, высокая женщина, со скалкой; сзади их топталась бабушка, умоляя...
Коля провел князя недалеко, до Литейной,
в одну кафе-биллиардную,
в нижнем этаже, вход
с улицы. Тут направо,
в углу,
в отдельной комнатке, как старинный обычный посетитель, расположился Ардалион Александрович,
с бутылкой пред собой на столике и
в самом деле
с «Indеpendance Belge»
в руках. Он ожидал князя; едва завидел, тотчас же отложил газету и начал было горячее и многословное объяснение,
в котором, впрочем, князь почти ничего не понял, потому что генерал был уж почти что готов.
Но со времени «случая
с генералом», как выражался
Коля, и вообще
с самого замужества сестры,
Коля почти совсем у них отбился от
рук и до того дошел, что
в последнее время даже редко являлся и ночевать
в семью.
Проворно подвели к берегу новую лодку, уложили
в нее двухсотсаженный невод, и возле ковра, где распивали чаи Смолокуровы
с Дорониными,
в землю пятной
кол вколотили. Прикрепив к нему мертвый кодо́л, тихо, веслами, чуть касаясь воды, полегоньку поплыли ловцы поперек реки, выметывая из лодки пятно́е крыло невода. Доплыв до стрежня, поворотили они вдоль по теченью, выкинули мотню и, продолжая выметывать ходовое крыло, поворотили к берегу, причалили и на
руках вынесли ходовой кодо́л.
— Это еще что! каклеты
в папильотках выдумали! — прибавляет полковник, — возьмут,
в бумагу каклетку завернут, да вместе
с соусом и жарят. Мне, признаться, Сенька-повар вызывался сделать, да я только
рукой махнул. Думаю: что уж на старости лет новые моды заводить! А впрочем,
коли угодно, завтра велю изготовить.
Делать нечего — писарь велик человек, все у него
в руках, а
руки на то и привешены, чтобы посулы да подносы от людей принимать. Поклонились гривной
с души воскормленнику… Что делать? Поневоле к полю,
коли лесу нет… Взял деньги Морковкин — не поморщился да, издеваясь, примолвил старосте...
Поворчал на девок Трифон, но не больно серчал… Нечего думой про девок раскидывать, не медведь их заел, не волк зарезал — придут, воротятся. Одно гребтело Лохматому: так ли, не так ли, а Карпушке быть
в лесу. «Уж
коли дело на то пошло, — думает он про Параньку, — так пусть бы
с кем хотела, только б не
с мироедом…» Подумал так Трифон Михайлыч, махнул
рукой и спать собрался.
— Так никому не давать лошадей,
коли нету!.. А зачем дал какому-то лакею
с вещами? — кричал старший из двух офицеров,
с стаканом чая
в руках и видимо избегая местоимения, но давая чувствовать, что очень легко и ты сказать смотрителю.
— И, матушка, господь
с тобой. Кто же не отдавал дочерей, да и товар это не таков, чтоб на
руках держать: залежится, пожалуй. Нет, по-моему,
коли Мать Пресвятая Богородица благословит, так хорошо бы составить авантажную партию. Вот Софьи-то Алексеевны сынок приехал; он ведь нам доводится
в дальнем свойстве; ну, да ведь нынче родных-то плохо знают, а уж особенно бедных; а должно быть, состояньице хорошее, тысячи две душ
в одном месте, имение устроенное.
— А я что же говорю! Я то же и говорю: кабы теперича капитал
в руки — сейчас бы я это самое Филипцево… то есть, ни
в жизнь бы никому не уступил! Да тут,
коли человек
с дарованием… тут конца-краю деньгам не будет!
— А вот-с —
кол! — отвечал тот, показывая на
кол свой, который он все еще держал
в руках.
— Вспомни, мол, ты, — говорю, — что
в книгах про пашпорты-то написано! Сам спас Христос истинный сказал: странна мя приимите; а какой же я буду странник,
коли у меня пашпорт
в руках?
С пашпортом-то я к губернатору во дворец пойду! А ты не токма что пашпорт, а еще фальшивый сочиняешь!
— На то и перепел, чтобы
в сети попасть! — отозвался хохол. Он все больше нравился матери. Когда он называл ее «ненько», это слово точно гладило ее щеки мягкой, детской
рукой. По воскресеньям, если Павлу было некогда, он
колол дрова, однажды пришел
с доской на плече и, взяв топор, быстро и ловко переменил сгнившую ступень на крыльце, другой раз так же незаметно починил завалившийся забор. Работая, он свистел, и свист у него был красиво печальный.
— Человече, — сказал ему царь, — так ли ты блюдешь честника? На что у тебе вабило,
коли ты не умеешь наманить честника? Слушай, Тришка, отдаю
в твои
руки долю твою:
коли достанешь Адрагана, пожалую тебя так, что никому из вас такого времени не будет; а
коли пропадет честник, велю, не прогневайся, голову
с тебя снять, — и то будет всем за страх; а я давно замечаю, что нет меж сокольников доброго строения и гибнет птичья потеха!
— Послушай, Никита Романыч, ведь ты меня забыл, а я помню тебя еще маленького. Отец твой покойный жил со мной
рука в руку, душа
в душу. Умер он, царствие ему небесное; некому остеречь тебя, некому тебе совета подать, а не завидна твоя доля, видит бог, не завидна!
Коли поедешь
в Слободу, пропал ты, князь,
с головою пропал.
Пугачев стоял во рву
с копьем
в руке, сначала стараясь лаской возбудить ревность приступающих, наконец сам
коля бегущих.
— Не стоит, мой ангел, ей-Богу, не стоит! — промолвил он
с равнодушной гримасой; — ведь уж
коли всю жизнь не брал пистолета
в руки, так
с одного урока все равно не научишься. Да и притом же… мне так сдается… что
в человека целить совсем не то, что
в мишень, хоть бы этот человек был даже и Феликс Подвиляньский, а все-таки…
Солдат стоял
в двери каюты для прислуги,
с большим ножом
в руках, — этим ножом отрубали головы курам,
кололи дрова на растопку, он был тупой и выщерблен, как пила. Перед каютой стояла публика, разглядывая маленького смешного человечка
с мокрой головой; курносое лицо его дрожало, как студень, рот устало открылся, губы прыгали. Он мычал...
— То-то, — сказал он почти начальственно, — ноне
с этим строго.
Коли кто куда приехал, должен дело за собой объявить. А
коли кто зря ездит —
руки к лопаткам и
в холодную!
— Теперь — о прошлом и речи нет! все забыто! Пардон — общий (говоря это, Иван Тимофеич даже
руки простер наподобие того как делывал когда-то
в «Ernani» Грациани, произнося знаменитое «perdono tutti!» [прощаю всех!])! Теперь вы все равно что вновь родились — вот какой на вас теперь взгляд! А впрочем, заболтался я
с вами, друзья! Прощайте, и будьте без сумненья!
Коли я сказал: пардон! значит, можете смело надеяться!
— Теперича что я должен
с избой со своей сделать? Кто
в ней теперича сидит? какие люди? на кого они
руку подняли?
Коли ежели по-настоящему, сжечь ее следует, эту самую избу — только и всего!
— Чем же он лучше меня для неё? — сказал Кожемякин, разводя
руками, полный холодной обиды и чувствуя, как она вскипает, переходя
в злость. — Проходимец, ни
кола, ни двора. Нет, я сам пойду, поговорю
с ней!
Мальчики
с острогами
в руках приучались
колоть рыбу.
— Чего кобянитесь,
коли дают, — сказал Виткевич, — вот ведь счастье людям валится само
в руки, — сказал он
с завистливым вздохом.
— Часто мы видим, что люди не только впадают
в грех мысленный, но и преступления совершают — и всё через недостаток ума. Плоть искушает, а ума нет — вот и летит человек
в пропасть. И сладенького-то хочется, и веселенького, и приятненького, а
в особенности ежели женский пол… как тут без ума уберечись! А
коли ежели у меня есть ум, я взял канфарки или маслица; там потер,
в другом месте подсыпал — смотришь, искушение-то
с меня как
рукой сняло!
— Ну,
коли так,
с Богом! Пожалуйте
руку. А если что — не побрезгуйте, заверните
в амбар.
— Затевай!.. Я
с тобой до седых волос
в ефтом деле торговаться буду. Значит, ты богатый,
коли сложа
руки сидеть хочешь?
— Выберем, выберем, время терпит… По твоему горькому сиротству плата тебе будет два рубля
в месяц
с услугой, муку, крупу, живность из деревни присылать буду…
Коли хочешь — по
рукам,
коли нет — от ворот поворот.
Мало этого, при моих глазах мой товарищ-рыбак, сидевший и удивший со мною
в одной лодке, крепко привязанной к
кольям, приметив щуку, стоящую под кормою лодки, схватил ее
рукою… она весила
с лишком два фунта.
— Батюшка, Глеб Савиныч! — воскликнул дядя Аким, приподнимаясь
с места. — Выслушай только, что я скажу тебе… Веришь ты
в бога… Вот перед образом зарок дам, — примолвил он, быстро поворачиваясь к красному углу и принимаясь креститься, — вот накажи меня господь всякими болестями, разрази меня на месте, отсохни мои
руки и ноги,
коли в чем тебя ослушаюсь! Что велишь — сработаю, куда пошлешь — схожу; слова супротивного не услышишь! Будь отцом родным, заставь за себя вечно бога молить!..
Больше нельзя ужасаться своего окаянства, как я теперь ужасаюсь; а все-таки исходу пока нет. Неужели Степа только из любви ко мне говорит, что у меня натура недурна? Не может быть. Он не такой человек. Но
коли так, я не хочу никаких пауз. Мне нужно сейчас же дать что-нибудь
в руку. Я должна если не поверить, так хоть затвердить что-нибудь. Дайте мне два, три правила! Дайте мне одно верование! Будет
с меня. Не давайте мне только вашей философии!
— Василий Иваныч, — встретила она его окликом, где он заслышал совсем ему незнакомые звуки, — вы меня вчера запереть хотели… как чумную собачонку… Что ж! Вы можете и теперь это сделать. Я
в ваших
руках. Извольте,
коли угодно, посылать за урядником, а то так ехать
с доносом к судебному следователю… Чего же со мной деликатничать? Произвела покушение на жизнь такого драгоценного существа, как предмет вашего преклонения…
— Из
рук старичка подъемные крохи желаете выдрать, господин Колобков? Что ж… — Старичок затрясся и зарыдал, уронил портфель. — Берите, кушайте. Пущай беспартийный, сочувствующий старичок
с голоду помирает… Пущай, мол. Туда ему и дорога, старой собаке. Ну, только помните, господин Колобков, — голос старичка стал пророчески грозным и налился колоколами, — не пойдут они вам впрок, денежки эти сатанинские.
Колом в горле они у вас станут, — и старичок разлился
в буйных рыданиях.
— Пустяки! для брата Авраама нет ничего невозможного, — сказал секретарь баронессы, втирая ему осторожно
в руку до десятка червонных. — Мы
с тобой одного великого племени; обманывать, а не обманутыми быть должны; ты создан не служить этой собаке, которая того и гляди, что издохнет: можно тебе самому скоро быть главою
раскола в России и учителем нашей веры. Мы делали уже дела не маленькие, были награждены; не изменим теперь друг другу, и нас не забудут.
— Мы верили тебе, боярыня, да проверились, — заговорил он. — И тогда литвины сидели на вече чурбанами и делали один раздор! Я сам готов отрубить себе
руку, если она довременно подпишет мир
с Иоанном и
в чем-либо уронит честь Новгорода, но теперь нам грозит явная гибель…
Коли хочешь, натыкайся на меч сама и со своими клевретами.
Замок бани сломали, несколько человек сразу втиснулось
в дверь и почти тотчас же вылезли оттуда, а я, тем временем, сунул
кол в руку Ромася и поднял
с земли другой.
— Мы верили тебе, боярыня, да проверились, — заговорил он. — И тогда литвины сидели на вече чурбанами и делали один раздор! Я сам готов отрубить себе
руку, если она довременно подпишет мир
с Иоанном и
в чем-либо уронит честь Новгорода, но теперь нам грозит явная гибель…
Коли хочешь, натыкайся на меч сама и
с своими клевретами.
По предложению пристава, во всем любившего картинность, убитых стоймя привязали к вбитым
в землю четырем
колам и придали им боевую позу: каждому
в опущенную
руку насильственно и
с трудом вложили револьвер, предварительно разрядив его.
Бригадирша. Так, мой батюшка! (Схватила одни карты и подбежала к Советнику.) Вот, бывало,
коли кто виноват, так и скажут:
с той стороны не проси вот этого, а
с этой этого; а потом (держа
в одной
руке карты, одним пальцем шмыгает, между тем Советник остановляет игру
в шахматы и смотрит на нее
с нежностию) тот и выглядывает карточку; а там до этой карты и пойдет за всякую дранье; там розно: краля по щеке, холоп за ухо волок.
— Что я далась ему? Мало ли других баб на селе? А он этакой рослый, здоровый, согнётся и бормочет, махая
рукой: «
Коли страха нету больше — всё кончено! Всё рушится, всё нарушено! Мир, говорит, только страхом и держался!» И опять ко мне лезет, за груди хватает, щиплет, просит лечь
с ним — мне просто хоть нож
в руку брать!
Абрашка
в это время
колол дрова. Заинтересованный шумом, он равнодушно вышел за ворота, пригляделся и вдруг со всех ног кинулся
в дом. Через минуту дверь отворилась. Мне показалось, что оттуда мелькнуло дуло ружья, но тотчас же дверь захлопнулась опять. Не прошло и минуты, как из юрты появилась красивая жена Абрама, а за ней — сам Абрам покорно шел
с пустыми
руками…